И.В. Бордюгову, 1

5 сентября <1859. СПб.>

Миленький! Пока не наложили цензуры на язык, ты можешь считать себя гораздо счастливее меня. Не знаю, как в Москве, а в Петербурге) цензура свирепствует. Нет сомнения, что реакция правительственная совершится довольно скоро, если особые обстоятельства не заставят опять кричать. Здесь теперь запрещено писать дурно про Наполеона, и вследствие того запретили в "Совр." статью, приготовленную для сент. книжки. Кроме того, сделали историю из-за статьи о каком-то "Городке" в "СПб. вед." и обдирают все статьи и гле выходки о крепост. праве. 

Рецензия моя о Пед. инст. тоже сделала неприятность "Совр-ку": переменили цензора, хотели задержать книжку, и теперь почти каждую статью рассматривают в целом ценз, комитете. Третьего дня запретили целый роман ("Полицмейстер Бубенчиков"), который составлял более 10 печат. листов. Об откупах тоже запрещают писать, и потому обобрали на четвертую долю статейку, которую сочинил я,— о трезвости. В просьбе о разрешении новой газеты "Свисток" отказано. С "Искрою" сочинена история за объявление о старце и ухе... Для "Истор. библ." разрешили было перевод Истории франц. крестьян Бонмера, а теперь опять запретили. Не позволили даже одного стихотворения Полонского, в котором говорилось о сыне Наполеона!.. Словом — перетурка идет страшная... Только энергия Некрасова да совершенная невозможность Черныш<евско>му — написать бесцветную пошлость — дают надежду на то, что "Совр." до конца года выдержит свое направление. В этом месяце у нас запрещено листов 15, т. е. почти половина книжки. Эта половина будет, разумеется, по скорости заменена балластом; но и в оставшейся половинке будет кое-что... Впрочем, "Совр." выйдет теперь, вероятно, даже позже 15-го. Значит, я и в сентябре не могу к тебе приехать. Если октябрьская книжка пройдет благополучно и выйдет хоть к числу осьмому, то приеду в Москву по ее выходе.

Я все хвораю. Раза два летом болели зубы, довольно сильно, нога болела (т. е. в самом деле — нога), приливы к голове до сих пор чувствую. Живу я теперь на новой квартире, в Моховой, дом Гутковой, No 7, кв. No 1. У меня был Дмитр<евский>, сообщил, что ты весел и беззаботен,— слава создателю! — как говаривал, бывало, наш общий друг — Щеглов. Анна Сокр. уехала в Саратов и там осталась; у меня остался только ее портрет, который стоит того, чтобы ты из Москвы приехал посмотреть на него... Я часто по нескольку минут не могу от него оторваться, и чувствую, что влюбляюсь наконец в А<нну> С<ократовну>. Это такая прелесть, что я не знаю ничего лучше...

Впрочем, мне еще надо оканчивать библиогр<афию>. Прощай, пиши, передай мое почтение M-m Армфельд (с которою я почему-то считаю себя знакомым) и расскажи о наших невзгодах тем москвичам, которые будут сетовать о запоздалости "Совр-ка".

 

Твой весь

 

Н. Добролюбов

5 сент. 

 

Кто на сайте?

Сейчас на сайте находятся:
 42 гостей