С.Т. Славутинскому, 1

22 февраля <1860. СПб.>

   Добрейший Степан Тимофеевич,

   Вы совершенно напрасно расстраиваетесь тем, что следует считать "отрадным явлением". Что мальчик удавился — это, по-моему, очень хорошо; скверно то, что другие не давятся: значит эта болотная ядовитая атмосфера пришлась как раз по их легким, и они в ней благоденствуют как рыба в воде. Вот что скверно. А то — удавился! Велика важность! Неужели Вас это изумило и озадачило? Неужели Вы предполагали, что наши гимназии не способны привести к удавлению человека мало-мальски привыкшего к другой атмосфере, нежели в какой мы все возросли и воспитались? И неужели Вы жалеете этого болгара, предполагая, что он мог ждать себе какого-нибудь добра в земле русской? Нужно было пожалеть его, нужно было волноваться и возмущаться в то время, когда он ступил на русскую почву, когда он поступил в гимназию. А теперь надо радоваться! И я искренно радуюсь за него и проклинаю свое малодушие, что не могу последовать его примеру.

   Назначение Панина, ссылка Унковского и Европеуса, пожалование во что-то виленского Бибикова, полицейские разбои в Харькове и Киеве, беззаконный обыск и домашний арест у профессора Павлова в Петербурге, благонамеренные тенденции барона Медема - вот новости, которые теперь всех занимают здесь не менее, чем Молинари — Москву. Харьковскую историю, о которой донесено в виде бунта, Вы, вероятно, знаете... Может быть слышали уже и о том, что по какой-то связи с нею вдруг пришли обыскивать П. В. Павлова, якобы соучастника мятежников. И общество молчит; несколько яростных юношей кричали было об адресе государю по этому случаю; над ними все смеются.

   Барон Медем изволил показать либерализм: одному цензору выговор ласковый дал за то, что тот вымарал в одной статье слово вольный в фразе: вольный казак. К сожалению, мне Не хотели сказать имя этого цензора; но я подозреваю, что 2/3 из теперешних цензоров способны сделать такую помарку. Можете судить, как обуял их дух страха и холопства и как быстро может совершиться переход к елагинским временам. Медем обратил внимание на "С-к" как на журнал "опасный", и перевел его от Бекетова к другому цензору, какому-то Рахманину. Определен, говорят, по рекомендации Панина. А уж и Бекетов-то в последнее время был хорош! У меня в прошлом месяце запретили статью о духовенстве и пощипали статью о Пирогове. В нынешнем Бекетов вымарал полтора листа, целую половину из статьи о новой повести Тургенева; я, разумеется, статью должен был бросить. А он пренахально спрашивает: отчего же я не хотел печатать свою статью!

   О Ваших рассказах тоже написал я статью, которой фон не лишен был гвоздиков: вот мол человек, не сочиняющий приторных дифирамбов и эклог насчет русских мужичков, не умеет мол он этого, потому — не художник, как Григорович с Писемским и т. д. А в русской мол жизни у него попадаются такие задатки, каких "образованному" обществу и во сне не снилось. Отчего мол это? Не оттого ли, что он сознал, да и пришла пора сознать, что народ не игрушка, что ему деятельная роль уже выпала в нашем царстве и пр. Все это было обставлено, конечно, литературным элементом, и все это выщипано... и остался один только этот литературный элемент или лучше сказать — черт знает что осталось... Просто смотреть гадко...

   Но делать нечего: не съеживаться же от первых неудач. Подержимся еще. На следующую книжку пишу о "Грозе", о "Горькой судьбине" и о "Legende des siecles". Пусть запрещают, коли хотят. Я удвою свои труды и вдвое сокращу расходы, но писать буду продолжать в прежнем духе и по возможности не стану печатать статей с искажениями.

   22 февр. 

    Ваш 

    Н. Добролюбов

 

Кто на сайте?

Сейчас на сайте находятся:
 78 гостей